Мотя

Все на хуторе называли её Мотей, просто Мотей, даже не Матрёной. Мотя и Мотя. До самой старости обращались к ней так и старые и малые. Тётей Мотей её никто не кликал.
Разумеется, было у Моти и прозвище, а как же без этого. Какое прозвище? Простое – Коза. Почему Коза? Наверное, из-за походки мелкими шажками с носками ступней в разные стороны. Да и самой своей фигурой она напоминала козочку из какой-нибудь книжки сказок, когда её рисуют стоящей на задних ногах в сарафане.

Мотя-Коза жила в маленькой избушке с палисадником. Жила не одна, а с дочкой Зиной. Был у Моти и сын, но воспитывали его добрые люди. Сама Мотя росла сиротой у деда с бабкой, да к тому же страдала глухотой. Одно слово, обиженный судьбой человек. На хуторе говорили: глухой, что глупой. Жёстко, конечно, но что делать.
Серьёзно к Моте никто не относился. Подшучивали над ней. Передавали друг другу про неё разные смешные случаи. Ну, к примеру, как она своего дядю Тихона называла тёточкой Тихоном. Да мало ли что. Впрочем, нельзя сказать, что хуторяне так уж обижали Мотю. Скорее, сочувствовали ей, иногда и помогали. Кто-то дров на зиму привезёт. Кто-то подсобит с сеном. А начальство хуторское даже подыскало Моте подходящую работу — санитаркой в медпункте. Этой должности она вполне соответствовала, ибо отличалась чистоплотностью и опрятностью. И белый халат Моте очень шёл. Медпункт сиял чистотой, а его дворик утопал в цветах. Особенно выделялись высокие стебли мальвы, по-хуторски – рожи.

Одно было нехорошо – Мотина глухота. От этого страдала моя мама, фельдшер-акушерка. Она заведовала медпунктом и руководила Мотей. Значит, маме приходилось говорить громко, что называется, на повышенных тонах. Это вошло в привычку, что создавало неудобства в общении с обычными, хорошо слышащими людьми. Но все неудобства покрывались трудолюбием и исполнительностью глухой санитарки.
Было у Моти и хозяйство немаленькое: корова, козы-овцы, птица, ну и, конечно, огороды с картошкой и овощами. А как иначе на хуторе? Иначе не прокормиться с дочкой. Любила Мотя ходить и по ягоды.
Как-то мама, придя с работы, спросила у меня, второклассника:
– Не хочешь завтра сходить с Мотей за клубникой? Она собирается куда-то далеко, за лиман.
Я с удовольствием согласился. Почему бы и не прогуляться, тем более далеко. Какое-никакое, а развлечение. Дома сидеть я не любил. К тому же Мотя из-за своей глухоты казалась мне человеком необычным, не похожим на других.

Отправились мы за клубникой с утра пораньше. Ведь путь предстоял неблизкий, километров за пять. Утренней прохладной порой идти было легко. Позади остался невеликий хутор. Потянулась степь. Прошли поросшую лесом балку. Миновали лиман, степное озеро, поросшее камышом. А вот и начались клубничные места – перемежающиеся кустарником поляны. Напали на добрую клубнику. Ягоды крупные, как говорят на хуторе, ядрёные, спелые, а уж какие духовитые. Такие срывать приятно, нескучно.
Под клубнику я захватил из дома большое ведро. На всякий случай. Очень уж мне хотелось удивить родителей, принести целое ведро ягод. У Моти тоже было ведро. Собирать клубнику не так-то легко. Всё – таки ягода мелкая, растёт низко да ещё в траве. Накланяешься.
Начинает припекать. Одолевает мошкара. Но я не жалею, что увязался за Мотей. Во мне просыпается своего рода охотничий азарт. Хочется найти полянку, богатую на клубнику. Время от времени мне это удаётся. И тогда посудина наполняется быстрее. Мотя собирает ягоды очень быстро. Говорим о каких-то пустяках. Мотя, женщина в летах, общается со мной, мальчишкой, как с равным! Или это я воспринимаю её как сверстницу.

Подошло время обеда. Не спеша перекусили крутыми яйцами и хлебом с салом. По балке уходим всё дальше и дальше от хутора в поисках клубничных полян. Не сразу заметили, что стало вечереть. Давно пора возвращаться домой. Мотя нарвала ягод полное ведро, да ещё с верхом. Я набрал почти полное. Мотя хотела помочь мне, но я гордо отказался. Нет, сам, только сам. Пусть лучше ведро будет неполным.

Домой мы дотащились уже затемно. Встретила нас моя бабушка – вся в слезах. Она думала, что мы заблудились. Бабуля набросилась на Мотю:
– Вы бы ещё заночевали в степи. Ишь, сколько вас носило. Ох, глухая ты, глухая. Хуже глупой.
Мы с Мотей никак не могли взять в толк, в чём же мы провинились. Подумаешь, поздно пришли. А куда нам было спешить? Вон сколько клубники приволокли. Что же, с пустыми вёдрами надо было возвращаться? Да и потом, ну что могло с нами приключиться? Волки, что ли, нас бы съели?
Больше с Мотей меня никуда не отпускали: ни за клубникой, ни за ежевикой, ни за грибами.
Людей на хуторе становилось всё меньше и меньше. Уехали и мы в райцентр. Только Мотя не хотела двигаться с места, хотя дочь, обосновавшаяся в молодом городе Волжском, зазывала к себе – нянчить внука. Мотя упиралась до последнего. Уже и медпункт закрыли, и белый халат пришлось снять. Зина увезла мать в город чуть ли не силой. В Волжском Мотя устроилась уборщицей на завод. Через несколько лет получила квартиру. Дочь с зятем и внук рядом. Чего ещё нужно немолодой да ещё глухой женщине? Но городская жизнь хуторянку тяготила.

Чуть только потеплеет, так Мотя собирается в дорогу. Пора ехать на хутор, на природу. Мотина избушка сильно покосилась, но всё ещё стоит, летом в ней жить можно. Побуревшая камышовая крыша не пропускает дождевую воду.
Добраться из города до хутора не так-то просто, всё-таки двести километров с лишним. Сначала надо доехать на автобусе до райцентра, переночевать там. Потом сесть на другой автобус и ехать в большой хутор, где размещается сельская администрация. Там ждать попутку на родной хутор, обычно автолавку, которая возит хуторянам раз в неделю хлеб. Даже молодому и здоровому человеку в тягость такая поездка на перекладных. Многим бывшим хуторянам хотелось бы навестить малую родину, побродить по полузабытым стёжкам-дорожкам, да как представят, сколько добираться туда, то и махнут рукой. Мотю же никакие трудности не останавливают.
Однажды по пути на хутор Мотя заехала к нам в райцентр.

Вернувшись в тот день домой, я сразу же заметил на крыльце как-то по-особенному стоптанную обувку. И в комнатах слышался необычно громкий голос матери. Удивительно, но я сразу догадался – у нас в гостях Мотя! А ведь мы не виделись три с лишним десятка лет. Вот что значит память детства. Обнялись, конечно. Мотя за эти долгие годы не так уж сильно изменилась. С её лица не сходила тихая улыбка. И по характеру она осталась такой же простодушно-хитроватой. Заметила на столике у мамы крем от морщин и сразу же попеняла:
– А что же ты, Зина, мне не даёшь крем. Я тоже хочу быть молодой.
Не забыла Мотя и про наш дальний поход за клубникой, когда нас чуть ли не стали разыскивать, думая, что мы заблудились. Но разве можно потеряться в родных местах.

Мой отец спросил у Моти:
– И что тебе не сидится дома? Старая, глухая, а каждый год едешь в такую даль.
– Воздух в городе дюже чижолый, – объясняет Мотя своё неуёмное стремление на хутор.
Потом добавляет:
– И вода неживая, отдаёт хлоркой. На хуторе-то я пью воду родниковую.
Хочет сказать ещё что-то, но не находит нужных слов, замолкает.
Никакими городскими удобствами Мотю не соблазнишь. О том, что в городе жить престижнее, чем в деревне, она просто не слышала, да и самого слова такого не знает.
На хуторе Мотя вовсе не отдыхала. Её день проходил в хлопотах. Тут и огороды, и заготовка ягод и грибов. Пристрастилась она и к рыбалке. Чуть свободная минута – бежит на озеро с удочкой, а то и с самоловкой, таким плетённым из хвороста приспособлением наподобие корзины для ловли рыбы и раков. Благо большое озеро находится почти рядом с домом. Порыбачит пару часиков – глядишь, поймает на уху да на жарево. Много ли ей надо. Одно печалило Мотю: сильно обезлюдел хутор. Почти никого не осталось. Бывает, за целый день не увидишь живую душу, не перебросишься словом.
Раньше напротив Мотиного домика стояла школа. По школьному саду бегали дети, играли в разные игры. Теперь школы нет. Само её здание давно разобрано и уведено. Сад одичал.
Хорошо ещё, что частыми гостями летом на хуторе были Мотины зять и внук. Но те вообще заядлые рыбаки. С озера не вылезали. Много увозили в город вяленой рыбы.

Оставшиеся на хуторе немногочисленные жители делились с Мотей тем, что имели. Да она и сама была не из застенчивых. Молока у соседки всегда выпросит да ещё скажет:
– Что же ты, Зоя, мне дала только на кашу. Плесни уж ещё трошки. Кислое молоко у меня кончилось.
Поворчит соседка, поворчит, больше для порядка:
– А молочка подольёт. Не жалко.Так и жила Мотя, как птица небесная.
Незаметно как-то ей перевалило за восемьдесят. Совсем почти оглохла, да и ноги плохо стали слушаться. Но с первым теплом, как верная перелётная птица, Мотя прибивалась к родному хутору. Отрадно ей было видеть, как зацветает душистыми жёлтыми цветами смородина, окружавшая покосившуюся хатку. Веселили стайки перелетавших с места на место воробьёв. Чуть ли не у порога ласково плескалось озеро. Посадила картошку. Правда, этой весной совсем немного, рядков пять. На большее уже не хватало сил. Как-то вернулась Мотя с рыбалки совсем разбитой. Еле-еле добралась до кровати. На другой день старуха поняла, что одна жить на хуторе не сможет. Надо возвращаться в город. Приехал на машине внук. Мотя собрала свои нехитрые пожитки. Присела на шаткую табуретку.
– Бабуля, пора ехать, – крикнул внук.

Мотя вышла из хатки, замкнула поржавевший навесной замок. Внук деловито закрыл ставни, для верности заколотив их досками. Может, до следующего лета никто сюда не приедет.
Вернувшись в город, Мотя пожила совсем недолго. Однако же успела перед смертью приказать дочери:
– Зина, похорони меня на хуторе, прошу.
Дочь решила исполнить последнюю волю матери, хотя и пришлось повозиться изрядно с арендой машины, оформлением необходимых бумажек.
Соседи по лестничной клетке, кстати, тоже бывшие сельские жители, недоумевали:
– Какая разница, в какой земле лежать. Что за причуды старухины. Похоронила бы ты её, Зина, на городском кладбище, и дело с концом.
Зинаида ничего не ответила на непрошеные советы.
Легла Мотя в родную песчаную землю. Теперь она никогда не расстанется с хутором.

Николай ЛИСТОПАДОВ, г. Москва.