Одна цель на всех
Жители украинского города Припять, что всего в нескольких километрах от Чернобыльской АЭС, услышали громкий взрыв. Это случилось 26 апреля 1986 года, на часах было около часа ночи. Со стороны атомной станции в небе вспыхнуло яркое пламя. Утром по радио объявили: на улицы не выходить, закрыть окна и ждать команды.
27 апреля началась эвакуация всего населения в радиусе 30 километров от взорвавшегося реактора. Говорили, что это временные меры. Но в свои дома никто больше не вернулся.
Наш земляк Николай Иванович Баранов попал в команду ликвидаторов почти сразу, в 86-м году. – Тогда было неспокойное время, – вспоминает Николай Иванович. – На переподготовку ездили все, то есть из любого рода войск. Мы, химики, бывшие уже в запасе, тоже поехали по команде военкомата во Фролово. Были там около четырех месяцев. Про ликвидацию мы сначала не знали, нас собрали и все. Куда едем сообщили уже после погрузки. Из Серафимовича нас было одиннадцать человек, мы так друг друга все время и держались, нас никто не разделял. У меня на тот момент был годовалый сын, а таких именно и отбирали – чтобы были семья и дети. Были серьезные недоборы, изначально дали команду – принципиально собрать запасников, но я видел, что у нас были и срочники, и пока бездетные.
Батальон, в котором он служил, занимался заправкой авторазливочных станций и самолетов, которые обрабатывали все возможные поверхности. По приезде в зону аварии Николай Иванович Баранов работал водителем авторазливочной станции – она заправлялась специальными смесями и «отмывала» от радиации дороги, тротуары так называемой тридцатиметровой зоны (территория реактора и вокруг нее). Но основные усилия были брошены на стены АЭС.
– В начале тридцатиметровой зоны стоял пункт обработки, – продолжает Николай Иванович. – Там мыли и нас, и машины. Заезжали в зону, и начинали обрабатывать обочины, асфальт. У нас на машинах стояли специальные насадки для распыления. А стены АЭС обрабатывали командой. С тобой еще один химик, и из тонкого шланга-пистолета, похожего на те, которые стоят на автозаправках, начинает бьющей струей под напором «отмывать» стены и плиты, уложенные вместо дороги.
Плиты, по которым совершалось движение вокруг реактора, были уложены, так, как получится – подъезжает камаз, груженый плитами, к нему пристраивается другой, и тросом стаскивает одну из плит. Все, плита легла. И так, как она легла, так она и осталась – никто не поправлял и не выравнивал. Жили в палатках в лесу по несколько человек. Лагерь несколько раз переезжал. Встали в одном месте – ага, доза сильная, многовато – перекинулись на другое место. Там пощупали – нет, опять фонит слишком. Сначала радиацию определяли по себе, по своему состоянию, а потом даже привыкли. Рядом с лагерем находилось озеро, в нем ловили крупных карасей. И отпускали. Есть их было нельзя – зараженные.
Мы были на крыше уцелевшего корпуса, сбрасывали с нее графит и всяческий мусор прямиком в разрушенный реактор, стоя на краю. Забирались туда через отверстие, пробитое в крыше, очень широкое, в костюмах пролезть было можно. Поставили лестницы, настелили уплотнение, на случай, если сорвешься, чтобы «посадка» была мягкой. Спецодежда была со свинцовой пылью. Настоящие латы, и двигаешься в них, как робот, – руки не согнуть и не расправить – тяжело очень. Прежде чем забраться на крышу, заходили в бункер. Там сидят академики, комиссия, и на мониторах показывают тебе, что и где ты должен сделать: валяются инструменты, на крыше вода, беспорядок, а времени – минута! За минуту ты должен успеть выполнить задание. С тобой поднимаются десять человек. Помимо того, чтобы следить за собой, нужно было следить и за отрядом – если кто-то упадет, сам встать просто не сможет. Поднявшись на крышу, ты как будто оказываешься вовсе не там, где ожидал – камеры стоят с одной стороны, а ты – с другой. Полнейшая дезориентация.
Ликвидация происходила в горячке – громкие сирены, дурной звук, плохое состояние здоровья, ажиотаж. Посмотреть, какое у тебя облучения на дозиметре было некогда. Да и самостоятельно невозможно, только на пунктах. И везде разные данные.
По ощущениям, радиация – это быть трупом. Во рту горит, организм высох, тело болит, а голова – будто после тяжелого отравления. Но и к этому привыкали.
Были в Припяти. Красивый современный город, многоэтажки, чистые улицы, пугало одно – абсолютно тихий и пустой. Но рядом, в поселках, все-таки жили люди. Старушки, повидавшие по три войны, имевшие коров и полные огороды картошки. Не хотели уезжать. Там же, в лесу около Припяти я увидел лысую белку, похожа она была на льва – на хвосте пучок шерсти, и на голове, вокруг мордочки, небольшая меховая опушка.
Видели вообще много странного. Самое запоминающееся – черный лес. Все, как стояло, было сожжено радиацией.
Туда ехали – везде зеленые улицы. Нигде не останавливались, а оттуда добирались долго. По дороге жгли форму, отмывали или уничтожали технику. Думали, вообще домой не доедем.
Как и многие другие ликвидаторы, Николай Иванович Баранов героем себя не считает: «Это просто наш долг, мы, если уж решили однажды служить, должны служить, это прямая обязанность».
Наталия КОВАЛЕНКО.